Главная » Приколы » Нашу Победу у нас не отнять

Нашу Победу у нас не отнять

На одном из полустанков отец, выскочивший с чайником за кипятком, вдруг вернулся, неся вместе с товарищем безногого солдата. ...После войны семья наша почти два года кочевала по разорённой войной Украине, так как воинская часть отца восстанавливала разрушенные немцами аэродромы. Ноги у солдата были отняты по самый пах. За ними внесли солдатский рюкзак и старенький баян. На удивлённые вопросы мамы и бабушки отец отвечал кратко и потрясённо: "Он пел!" Молодого инвалида старательно обтёрли мокрым полотенцем и уложили на топчан теплушки. А сам он был молод, красив и, что называется, в "стельку" пьян. И был инвалид сержантом Авдеевым Николаем Павловичем от роду двадцати пяти лет. Тем временем офицеры, желая установить личность солдата, проверили его рюкзак и были полностью сражены: безногий солдат был награждён пятью боевыми орденами, а отдельно, в красной коробочке, лежал Орден Ленина. Среди орденов лежало письмо. Офицеры, прошедшие войну, многие, как мой отец, ещё и финскую, знали цену таким наградам. Письмо было подписано: "любящая тебя Шурочка". Видно было, что его неоднократно комкали, а потом расправляли. А уж совсем ползуна она, молодая и красивая, взять не может. "Любящая Шурочка" писала, что будь у Николая хоть одна нога - она бы за ним в госпиталь приехала. Мама всхлипнула, бабушка убеждённо сказала: "Бог её накажет!" - и ещё раз бережно обтёрла лицо спящего. Так и писала Шурочка - "ползуна!" В вагоне повисла угрюмая тишина.

Так же легко согласился он остаться пока в нашей части, сказав при этом: "Там видно будет". Спал безногий солдат долго, а проснувшись, казалось, совсем не удивился, что едет неизвестно куда и неизвестно с кем. Он впоследствии как-то, казалось нам тогда, робел перед Авдеевым. Охотно откликнулся Николай и на просьбу спеть, с которой на удивление робко обратился мой отец, вообще-то человек не робкого десятка. Авдеев запел. Это было преклонением перед уникальным талантом. Не стало слышно грохота колёс, за окном исчез мелькающий пейзаж. Бархатный бас поплыл по вагону и словно заполнил собой окружающее пространство. Нечто подобное произошло тогда с пассажирами вагона-теплушки. Сейчас иногда говорят - "попал в другое измерение". Однажды я спросила бабушку: "Почему, когда дядя Коля поёт, облака то останавливаются, то бегут всё быстрей?" Бабушка задумалась, а потом ответила мне, как взрослой: "А ведь и правда! Я до сих пор думаю, что мне довелось в детстве слышать певца, обладающего не только уникальным голосом, но и ещё богатой, широкой душой, что и отличает великих певцов от бездарностей. Талант у Коленьки такой особый". Это у нас душа от его голоса то замирает, то к Богу устремляется.

А вскоре произошло то, что заставило окружающих посмотреть на певческий талант Авдеева с ещё большим изумлением.

Эта ещё совсем молодая женщина была совершенно седой и немой. Через дорогу от школы, где жили офицерские семьи, в небольшом домике жила пожилая еврейка - тётя Пейся со своей очень красивой дочерью Розой. Чудом спасённая русскими соседями, лёжа в подвале со ртом, завязанным полотенцем, чтобы не кричала, Роза слышала, как зовут её из рядом горящего дома её дети - близнецы. Это произошло с ней, когда в одном из маленьких местечек Белоруссии немцы уничтожали евреев.

Несчастная мать выжила, но онемела и поседела.

Надо сказать, что к этому времени он был уже официально оформлен комендантом офицерского общежития и получал зарплату, по существу был членом нашей семьи. В один из летних вечеров, когда Роза с лотком маковых ирисок зашла к нам во двор, на своей тележке на крыльцо выкатился дядя Коля. При виде седой Розы дядя Коля вдруг замолчал и как-то особенно внимательно стал вглядываться в её лицо. Женщины поставили перед ним тазик с вишней, мы, дети, облепили его, и он рассказывал нам что-то очень смешное. Запел, даже не попросив, как обычно, принести ему баян. Потом он запел. Могучий бас Авдеева то жалобно лился, то скорбно и гневно рокотал. Помню, что пел он какую-то незнакомую песню о несчастной уточке - лебёдушке, у которой злые охотники, потехи ради, убили её утят-лебедят. И вот Роза как-то страшно замычала, потом упала на колени, подняла руки к небу, и из губ её вырвался молодой, звонкий и безумный от горя голос. Подняв глаза, я увидела, что все окна большого дома были открыты и в них молча застыли люди. Несколько женщин, бросившихся к ней, застыли по знаку руки певца. На еврейском языке взывала к Богу несчастная мать. Её спешно подняли, внесли в дом, и около неё захлопотал наш полковой врач. А он всё пел, а Роза кричала всё тише и тише, пока с плачем не упала на траву.

Мы понимали, что стали свидетелями чуда, которое запомним на всю жизнь. А мы, рано повзрослевшие дети войны, как суслики, столбиками, остались сидеть молча в тёплой темноте южной ночи. И снова все плакали. Утром пришла тётя Пейся и, встав перед дядей Колей на колени, поцеловала ему руку. "Почему взрослые плачут? Впрочем, в моём детстве плакали часто даже мужчины. "Это слёзы войны, - ответила мне она, - в войну-то нам плакать было некогда, да и нельзя. - спросила я маму. А теперь вот слёзы и отливаются. Надо было выстоять, чтобы детей спасти. Только радоваться". Твоё поколение уже не будет плакать.

Радуюсь редко. Надо сказать, что я с горечью вспоминаю эти мамины слова.

И вот стало происходить что-то странное, непонятное нам, детям. Шёл 1948 год. Постукивали палочками слепые, но безрукие и безногие, особенно такие, как дядя Коля, практически исчезли. С улиц города стали исчезать инвалиды, которых до этого было так много. В один из вечеров я услышала, как родители тихо говорили, что дядю Колю придётся спрятать, отправить к родным мамы, на дальний казачий хутор. Взрослые испуганно и возмущённо шептались о том, что людей забирают ночами и куда-то увозят.

В 1948 году страна-победительница торжественно праздновала 800-летие Москвы. ...Но здесь произошло событие, которое предопределило дальнейшую судьбу Николая Авдеева и стало таким ярким эпизодом в моей жизни. Одним из таких мероприятий должен был стать концерт в Доме офицеров. Повсюду висели флаги и транспаранты, проходили праздничные мероприятия. Взрослые называли его коротко и уважительно "сам Маршал". Случилось так, что проездом на какую-то инспекционную поездку в городе на целый день остановился маршал Георгий Константинович Жуков. Отец пояснил мне, что я видела его в кино, когда, как и все, неоднократно смотрела Парад Победы. Именно так это и звучало - с большой буквы. Помнишь?" - говорил отец. "Ну, на коне! Маршала же я практически не разглядела. Честно говоря, коня я помнила очень хорошо, удивляясь каждый раз, почему у него перебинтованы ноги. Каждый вечер шли репетиции, и на одной из них было решено, что цветы маршалу буду вручать я. И вот офицерам объявили, что на концерте сводной самодеятельности воинских частей будет присутствовать Жуков. Скорее, наоборот. Не могу сказать, что меня, в отличие от моей семьи, это обрадовало. Теперь я уже никогда не узнаю, почему выбор пал на меня. Мне вообще очень не хотелось идти на концерт, ведь я всё это видела и слышала неоднократно. Два дня у нас в коммуналке строчил старый "Зингер". Скорее, из-за совершенно кукольной внешности, которая, кстати, полностью не совпадала с моим мальчишеским характером. Шила мама. Мне спешно шили пышное платье из списанного парашюта. Эта удивительно красивая икона была единственной сохранившейся из её большого иконостаса. А бабушка, наспех нас накормив, вдруг стала днём, стоя на коленях, молиться перед иконой Святого Георгия Победоносца. Много поколений молились перед ней, да и всех мальчиков у нас называли Георгием и Виктором. В старом казачьем офицерском роду была она семейной. Я была удивлена, услышав, что бабушка непрестанно молится за дядю Колю.

В результате, когда подъехали три машины, и из первой вышел коренастый человек с суровым, как мне показалось, лицом и звёздами Героя на кителе, я всё начисто забыла. В торжественный день из меня изобразили нечто вроде кукольной Мальвины, вручили сноп мокрых гладиолусов и раз десять заставили повторить приветствие высокому гостю. Мы все вас поздравляем! И буквально на одном дыхании выпалила: "Товарищ Жуков! Но громче всех, буквально до слёз, смеялся сам маршал. Пожалуйста, живите долго со своим красивым конём!" Вокруг раздался гомерический хохот. Пойдём со мной!" И подав мне, как взрослой, руку повёл меня по лестнице, в ложу. Кто-то из его сопровождения поспешно взял у меня огромный букет, и Жуков, продолжая смеяться, сказал: "Ну вот теперь я тебя вижу. Но он, смеясь, сказал: "Кресло для маленькой дамы!" - и, посадив меня в кресло, пододвинул свой стул ближе к перилам ложи. В ложе стояли стулья и большое бархатное кресло для высокого гостя. "Как тебя зовут?" - спросил Жуков. В ужасе и отчаянии от своего провала и позора я сжалась в кресле в комочек. "Люсенька, значит!" - Жуков погладил меня по моим очень длинным волосам. "Людмила", - прошептала я. На сцене танцевали гопак, пели все известные фронтовые песни, снова танцевали. Концерт начался. На маршала я боялась даже поднять глаза. Мне же хотелось одного: сбежать и забиться куда-нибудь в тёмный уголок.

На сцене, вместо конферансье, появился мой отец. Но вдруг я просто подскочила от удивления. Зал затих. Напряжённым, каким-то чужим голосом отец объявил: "А сейчас перед вами выступит кавалер орденов (шло их перечисление) и кавалер ордена Ленина, танкист, сержант Николай Авдеев!" Дядю Колю давно уже знали и любили. Но зрители в зале поняли сразу, что безногий человек на сцене был вызовом власти. Детским своим умом я не поняла сути происходящего. Власть, которая сейчас так жестоко и бессовестно избавлялась от покалеченных войной. Вызовом её безжалостному лицемерию по отношению к людям, которые, защищая Родину, защитили и эту самую власть. А тогда два офицера вынесли на сцену Авдеева, сидящего в таком же бархатном кресле с баяном в руках. Я всё это поняла, повзрослев. Он сначала тихо плакал, а потом громко зарыдал от одиночества и тоски. И вот полилась песня: "Уж, ты ноченька, ночка тёмная…" Голос не пел. Вряд ли в нём был тогда человек, который не потерял в войну своих близких. Зал замер. В старинных битвах отстояли Отечество наше и свою столицу - Москву! Но зрители не успели зааплодировать, потому что певец сразу заговорил: "Товарищи! Помянем же их!" И Авдеев запел: "Шумел, горел пожар московский…" Показалось, это перед всеми совершенно зримо пошли в своих сверкающих киверах победители 1812 года. Но и за сто лет до нас прадеды наши погибали за Москву и Россию! В ложе стали раздаваться восхищённые голоса. В едином порыве зал стал дружно и слаженно отхлопывать рефрен песни. Он, сжав руками барьер ложи, откинулся на спинку стула. Я, наконец осмелев, посмотрела на Жукова. Но вдруг баян замолчал. Явное удивление и восхищение читалось на его лице. На сцене выросла гора цветов. Руки певца бессильно упали на него, Авдеев повернул голову в сторону маршальской ложи, и серебряная труба его голоса в полной тишине пропела: "Судьба играет человеком, она изменчива всегда…" Зал буквально взорвался от восторга. Но раздались звуки рояля, и снова, но уже торжественно и скорбно, заполнил зал фантастический голос: "Ты взойди моя заря, заря моя последняя…" В порыве чувств люди в зале стали вставать, многие плакали. Жуков слегка повернул голову и властно сказал кому-то позади себя: "Узнай, распорядись!" Здесь я наконец-то пришла в себя и, тронув Жукова за колено, сказала: "А я всё про дядю Колю знаю!" "Тогда расскажи", - ответил он мне и наклонился ближе. Он сидел так же, откинувшись на спинку стула, с вытянутыми на барьер ложи руками. Я вновь посмотрела на Жукова. Скорбно и моляще прогудел бас Авдеева: "Ты укрепи меня, Господь!" И в этот момент в неподалёку стоящей церкви ударили колокола. Но глаза у него были закрыты, и лицо побледнело и стало печальным и усталым. Жуков открыл глаза и, произнеся: "Фантастика!", снова наклонился ко мне и, как мне показалось, строго спросил: "Так что же ты знаешь про дядю Колю?" Зал бушевал.

Он у нас теперь комендантом работает, и в семье, как родной. Я заторопилась: "Его мой папа на станции нашёл. "Детка, как ты думаешь, что для этого человека можно сейчас сделать?" - спросил он у меня как у взрослой. Он, знаете, какой добрый и всё-всё умеет!" Лицо маршала оставалось таким же печальным и усталым. Новый бы надо купить! Я на секунду задумалась: "Баян ему доктор подарил, а он совсем старенький. "А главное - дяде Коле жильё какое-нибудь надо. Да уж это когда разживёмся", - заговорила я бабушкиными словами. И вдруг спросил: "А тебе самой что хочется?" И здесь я поняла, что нужно вовсю пользоваться случаем. Мы-то в целой каптёрке живём, а он в чуланчике возле котельной ютится!" Жуков слушал меня молча и неулыбчиво. Я вообще счастливая. "Мне ничего не надо. А вот Ниночке, подружке моей, нужен специальный детский дом, потому что она немая. У меня папа с войны вернулся. Это чтобы её родители-подпольщики заговорили. У неё немцы язык отрезали и свастику на ручке выжгли. Я не увидела лица маршала. Но они всё равно никого не выдали, и их расстреляли". На какое-то время я услышала, как под кителем со звёздами Героя ровно и сильно бьётся сердце Жукова. Он вдруг поднял меня на руки и крепко обнял. Потом маршал подошёл к Авдееву и сел рядом. Потом он опустил меня на пол и бросил: "Пошли!" Дядя Коля сидел внизу на диванчике, смотрел, как мы спускаемся к нему, и лицо его показалось мне таким же усталым и печальным. Но вот Жуков заговорил. Некоторое время они сидели молча. Домой ехали мы с дядей Колей. О чём говорили они - безногий сержант и маршал со звёздами Героя - Николай не рассказывал, но бабушка говорила, что всю следующую ночь он не спал. На следующее утро Николая Авдеева увезли в штаб, где ему торжественно вручили сияющий малиновым перламутром аккордеон, а главное - конверт с ордером на комнату в большом и красивом доме. В руках у меня были два огромных пакета с конфетами, а рядом на сиденье лежали два роскошных набора рижских духов. Комната оказалась тоже очень большой и красивой, с большим окном и паркетными полами.

А умер он рано, когда ему исполнилось 47 лет. Николай Авдеев окончил музыкальное училище и до конца жизни работал заведующим Дома культуры. Дивный голос своего отца они не унаследовали. У него было два сына-близнеца, которые стали впоследствии хорошими врачами. Он ушёл с ним.

Но умерла Ниночка, не дожив до двадцати лет. За Ниночкой приехали из Киева и увезли её в хороший интернат, где, говорили, она была всеобщей любимицей. Не знаю, то ли сердце её было сломлено пережитым ужасом, то ли, как говорила бабушка, родители-мученики ждали и звали её.

Служил он потом в войсковых училищах, и помню, что всегда заботился особенно о курсантах-сиротах. Отца же моего почему-то направили на курсы политработников в Смоленске. Многие из них, став сейчас седыми отставниками, вспоминают о нём с любовью и уважением.

Людмила Викторовна ТОЛКИШЕВСКАЯ





Оставить комментарий

Ваш email нигде не будет показанОбязательные для заполнения поля помечены *

*