Главная » Приколы » ЙОСЯ И ЕГО ДЕТИ

ЙОСЯ И ЕГО ДЕТИ

Он воплощение той самой Одессы, необыкновенной, остроумной, дерзкой и талантливой, которая существует не только в фольклоре и литературе
Одесса — это не море, не Юморина и даже не Привоз. В свои 76 лет гинеколог Йосиф Зильберман нагло наслаждается жизнью. Пару десятков таких мы знаем из учебников. Город стал легендой благодаря гениям. В утренней маршрутке, на рынке, в поликлинике, во дворе есть Они. С остальными встречаемся каждый день. Встреча с ними заставляет вас расплываться в улыбке и постить их фразы в соцсетях. Неповторимые и самодостаточные. Одессе в этом смысле крупно повезло.
Он был нежеланным ребёнком. Чем больше их в любом городе, тем он ярче и самобытнее. Ну, или прожить не больше года. И вообще не должен был появиться на свет. Мама работала детским врачом, поэтому к коллегам на медосмотры не ходила принципиально, до тех пор, пока живот не увеличился в несколько раз. Канун войны, 1940 год. Тогдашнее светило гинекологии профессор Агоронов решил перед операцией осмотреть пациентку. В районной поликлинике ей намекнули на злокачественную опухоль и отправили на срочную операцию. Вашей «фибромиоме» месяцев пять, если не больше». И выдал: «Валите домой. Мама рухнула в обморок, а когда пришла в себя, рассказала об этом папе, сидящему в коридоре с советской газетой в руках.

Папа заявил: «Это не мой ребёнок! Скандал случился прямо в больнице. Это не мой. Мы 12 лет не предохраняемся, и ничего не было. Мне не надо — тебе тоже!».

Дома о причине скоропостижного возвращения из больницы доложили бабушке, которая, как и положено религиозной еврейской женщине, открыла рот на сына и невестку.

Я вам сделаю! — С ума сошли — в пять месяцев аборт делать?! Что значит не твой, мишигинер? Вам что, уже мозг выскоблили?! Значит теперь будет твой!

Так появился на свет Йосиф Зильберман. Ослушаться главу семьи побоялись. Вот уж действительно не вовремя. В 1941 году.

Яичник?! ***
«Что вас беспокоит? Беспокоить могут боли, кровотечения, отсутствие денег, отсутствие любовника, а яичник беспокоить не может»

В паузах между осмотрами и назначениями он отпивает заварку из большой фарфоровой чашки и затягивается сигаретой прямо в кабинете. Наш разговор с «главным женским врачом Одессы» Йосифом Семёновичем (Йосей, как его с нежной фамильярностью называют за глаза пациентки) похож на джазовую синкопу и происходит во время приёма. Зильберман не просто живая легенда гинекологии, копеечными назначениями и невероятным чутьем спасшая от бесплодия сотни женщин задолго до появления ЭКО. Ему можно всё, несмотря на возраст и крики завотделением. Он — её настоящая квинтэссенция, круче всех налётчиков и коммерсантов вместе взятых. Он — воплощение той самой Одессы, необыкновенной, остроумной, дерзкой и талантливой.

— Беременная, что принимали?
— Из таблеток?
— Нет, из алкоголя!

Он принимает нон-стоп по восемь часов в день, не считая выездов на роды, но очереди всё равно, как в мавзолей. Все десять пациенток, сидящие в кабинете по стульчикам и кушеткам, радостно хихикают. В ожидании можно провести часов пять. Ещё человек двадцать с журналами, едой и водой томятся под дверями. Несмотря на брутальность и ругань, Йосиф Семёнович необыкновенно корректен во всём, что касается осмотра. Всю жизнь он принимает в совковой консультации в сердце Молдаванки.

Что значит кесарево? «Что страшно? — ты же машина для родов! Ты видела свою *опу? Иди отсюда! Какое кесарево с такими бёдрами, шлёма? Молиться Богу каждый день!» И молиться!

А детей и ту самую строгую бабушку эвакуировали в Чимкент. Его родителей забрали на фронт. Кроме идиша, она в совершенстве знала пять языков, поэтому их перевезли в Омск и выделили землянку возле военного авиационного завода. Бабушка снова спасла годовалого Йосю — уже от голодной смерти. После войны они вернулись на Ришельевскую, в разграбленную квартиру, и мама сказала, что жить в ней не сможет. Бабушка переводила документы и получала пайку хлеба, которую делила между внуками.

Это приличная женщина! «Вот смотрите все на эту женщину. Ползи на кресло. Она хорошо рожала и слушала доктора. С 49-го дня после родов можно купаться в море, принимать ванну, жить половой жизнью, прыгать, летать, скакать. Пиши! По-моему отлично получилось. Покажи фотографию ребёнка. Через пару лет можем повторить»

Жаркий май, последние школьные дни и бесконечные годовые контрольные. Йосю исключили из школы за хулиганство вместе с внуком профессора. Разумеется, пацаны заперли школу со всеми детьми и учителями и ушли на пляж. Вместе с корешем они выскочили во двор и заметили ключи, забытые уборщицей в тяжеленой школьной двери. — А наутро уже исключили. Правда, не знали, что пожарный выход был заколочен, и директору, чтобы выбраться, пришлось вызывать пожарных и милицию.
— Вечером нас схватили прямо на пляже — менты тогда отлично работали, — смеётся он. Конфликт замяли, и нас в сентябре восстановили. Но спасли дедушка-профессор из Водного и месяц май — конец года.

Чего не я пишу? Ещё бы, хулиган Йося выигрывал все областные олимпиады по химии и физике.
«Так, бери листик пиши: шевеление плюс, сердцебиение плюс. Тем более женщины моим почерком недовольны — его разобрать не могут. А чья карточка — твоя или моя? Спасибо, что не спёрла ручку» Я ж не на каллиграфа учился.

Это был разгар антисемитской кампании. Он был единственным студентом-евреем на потоке в мединституте. И официально заявлял: «У меня будет учиться столько евреев, сколько их работает в шахтах Донбасса». Тогдашний ректор Дейнека писал статьи о национальных и социальных квотах в вузах и притоке сельских жителей на элитные специальности. Но отличник, воспитанный бабушкой и улицей, не растерялся — Йося вышел на край сцены и вскинул над головой сжатые в замок руки, как боксёр-победитель, — зал хохотал и аплодировал.
По распределению Йосиф Семёнович попал в Белгород-Днестровский — один из ближайших к Одессе райцентров. На вручении дипломов он, отмечающий каждую корочку рукопожатием и напутствием, не подал руки Зильберману с красным дипломом.

Я был, наверное, самым богатым молодым специалистом. — Когда я пришёл в тот роддом, у меня было сразу две женщины… Одной — сто, второй — девяносто, но через полгода начался аншлаг. Прикинь, полторы ставки в роддоме, полставки в консультации, семь дежурств на скорой и ещё успевал в рыбтехникуме читать гражданскую оборону!

Ещё в институте он пошёл подрабатывать в ночные смены акушером в «еврейский» роддом на Разумовской (его закрыли в конце 70-х). Аншлаг был обоснованным. Они и стали его первыми учителями-практиками. Там были старые акушерки, которые до войны жили в Румынии и учились на курсах повитух в Париже. А в Белгород-Днестровском Зильберман познакомился с главным районным гинекологом Виталием Анисимовым, светилом в области лечения бесплодия и невынашиваемости, который чуть ли не силой заставил перспективного молодого врача обучаться этой специализации.

Звонит ночью продавщица и кричит: «Доктор! — В свои 25 я был очень уважаемым человеком. Импортные! Нам завезли бюстгальтеры! Вам какой размер?». Есть даже чёрные и розовые! Сиськи есть сиськи. А я знаю? Так и размер заодно узнал. Позвонил жене — она обрадовалась. Все соседи от моих продуктовых подарков прятались. Однажды счастливый папаша привёз полфуры арбузов… Я один, в Одессе жена с малышом.

Зато помнит ход родов, имена и фамилии каждой пациентки, даже если перерыв между первой и второй беременностью был больше десяти лет. Он не помнит, сколько принял младенцев — на смене у единственного дежурного врача их могло быть больше двадцати.

(Леночка приехала в роддом на 12-сантиметровых шпильках с ценником на подошве, потому что воды отошли прямо посреди магазина.) Ну конечно, только такая пришмаленная может рожать в шабат, да ещё и в ливень! «Леночка, помню ли я тебя? Мужу скажете — на шесть дней доступ к телу запрещён»

Его маленькая гордость — женщины, благополучно выносившие и родившие после пяти замерших беременностей, или малыш, появившийся после двадцати лет бесплодия. К нему приезжали и приезжают на лечение не только со всего бывшего Советского Союза, но и из-за границы. Но работать учителем как-то не хотелось. Он врач от Бога, и все его пациентки восхищаются талантом и призванием.
— Ты понимаешь, — он подкуривает очередной «Парламент», — я так любил химию, астрономию, геологию… Особенно химию. Да, у нас в роду несколько врачей — мама, старшая сестра, но только сестра знала, куда я подал документы на поступление. Мужчина должен обеспечивать семью. Если бы я мог вернуться в свои семнадцать, то, наверное, стал бы астрономом или геологом.

Йосиф Семёнович помнит свою не первую, но самую яркую женщину со зловещей фамилией Умрихина. В семидесятые, особенно за пределами крупных городов, была сумасшедшая смертность — и детская, и рожениц. Зильберман показывает руками полтора метра ростом на полтора шириной. Её привезли в родах и оставили дежурному врачу.

Я чуть сам не родил… Ребёнок оказался больше пяти килограммов. — Раскрытие полное, а родить не может. И тут у неё началось кровотечение. Но мы смогли! Мы за ночь чуть не поседели все. Это сейчас его можно легко остановить, а тогда… при таком крупном ребёнке. На утренний обход приехал начмед и удивился: а почему не кесарили? Спасли, вытащили. Ну, обошлось — все живы, а победителей не судят. Я говорю: судя по лицам родителей, там и так явно не Карл Маркс и головка уже в таз вошла, я бы инвалида вытащил в лучшем случае.

Бога благодарите!» «Шо вы меня благодарите за беременность, как будто это я вам заделал ребёнка.

А самый памятный и дорогой подарок детства — книги. Мне интересно о детстве, о жизни, как, когда, почему, какие бабочки на тропе привели мелкого хулиганистого и невероятно обаятельного живчика встречать в этот мир и не пускать в тот.
— Нет, велосипеда у меня не было — жили небогато. Самые прекрасные книги в моей жизни. Первая огромная про зверей и динозавров с цветными картинкам, а уже в школьные годы родители подарили «Занимательную химию» и «Занимательную физику» Перельмана. Я до сих пор по телевизору смотрю только National Geographic.

Он не раз отказывался и от аспирантуры, и от мест в лучших клиниках Израиля, Германии, Франции и США. За дерзкие роды исключительно естественным путем, упрямство и хроническое нежелание выписывать «нужные» дорогие лекарства его не слишком жаловали ещё с советским времён, но Зильбермана грех тщеславия явно обошёл стороной.

Что, в Одессе перестали рожать? — На фига? Немножечко неудобно — у меня приём до 18:00 в лучшем случае. Хотя в нашей консультации в 17:45 эти странные женщины отключают лифт.

Зильберман в свои 76, покашливая, бежит впереди и ворчит: «Ну ладно я, а если беременная тут будет идти? Мы спускаемся в сорокоградусную августовскую жару по старой советской лестнице. Ей же может стать нехорошо».

И вообще не должен был появиться на свет. Он был нежеланным ребёнком. Ему удалось не просто выжить, а стать проводником — спасать, вытягивать, приглашать в этот мир сотни новых жизней. Ну, или прожить не больше года. Маленького роста, с кудрявыми волосами, выдающимся носом и гигантской звездой Давида на шее он кричит по дороге домой кому-то в телефон: Он веселит, вселяет надежду и в свои 76 нагло наслаждается жизнью — и в родзале, и в модном баре с коктейлем, и на джазовом концерте, и в синагоге.

Ша, не реви! — Да, если всё в мире будет нормально, то завтра с 10:00 я в консультации. Кто-кто? Кто сказал, что ты бесплодная?! Нет? Господь Бог? А-а-а… профессор. А кто? Приходи завтра. Накакай ему на голову.

(С)Юлия Верба





Оставить комментарий

Ваш email нигде не будет показанОбязательные для заполнения поля помечены *

*